Самый романтичный пензенский чиновник — поэт Иван Михайлович Долгоруков. Цикл «80 литературных имен пензенской области»

 Warning: is_file(): Unable to find the wrapper "ttp" - did you forget to enable it when you configured PHP? in /var/www/html/museum-penza.ru/modules/news/src/index.inc.php on line 119 Warning: is_file(): Unable to find the wrapper "ttp" - did you forget to enable it when you configured PHP? in /var/www/html/museum-penza.ru/modules/news/src/index.inc.php on line 119 Warning: is_file(): Unable to find the wrapper "ttp" - did you forget to enable it when you configured PHP? in /var/www/html/museum-penza.ru/modules/news/src/index.inc.php on line 119 Warning: is_file(): Unable to find the wrapper "ttp" - did you forget to enable it when you configured PHP? in /var/www/html/museum-penza.ru/modules/news/src/index.inc.php on line 119 Warning: is_file(): Unable to find the wrapper "ttp" - did you forget to enable it when you configured PHP? in /var/www/html/museum-penza.ru/modules/news/src/index.inc.php on line 119 Warning: is_file(): Unable to find the wrapper "ttp" - did you forget to enable it when you configured PHP? in /var/www/html/museum-penza.ru/modules/news/src/index.inc.php on line 119
19 апреля 2019 16:26

 В рубрике 80 литературных имен читайте статью научного сотрудника Литературного музея Татьяны Каймановой о самом романтичном пензенском чиновнике — поэте Иване Михайловиче Долгоруком, служившем в 18 веке вице-губернатором. Долгорукий основал в Пензе театр и прославил наш город в стихах «Камин в Пензе»

 

18 век — век необычайных талантов и свершений. В 1780 году Пенза – небольшой город с десятью тысячами жителей становится центром Пензенского наместничества. Был утверждён герб Пензы: на зелёном поле щита три снопа, означающие богатство и знатное земледелие края.
Меняется архитектурный облик города, строятся первые каменные гражданские сооружения: резиденция наместника в стиле русского классицизма, выражающего разумность и спокойствие правления; формируется Линия присутственных мест с учреждениями для службы чиновников. В строгих правилах классического искусства построены здания Дворянского собрания, Главного народного училища, дома помещика А.Н. Колокольцова.

Городские усадьбы XVIII века, быт и нравы жителей Пензы наглядно описаны в мемуарах Ф.Ф. Вигеля, И.М. Долгорукого, Е.П. Чемесова – ярких представителей «столетия безумного и мудрого». Наш земляк писатель М.Н. Загоскин, родившийся в XVIII веке в старой барской усадьбе и по воспитанию всецело принадлежавший духу XVIII века, писал о провинциальном городе и провинциалах: «Люди, как люди. Есть помещики дурные, да много также и добрых. Есть невежды, но большая часть из них вовсе не щеголяет своим невежеством, напротив, они прикидываются людьми начитанными, выписывают журналы, толкуют о политике и врут точно также, как невежды московские, французские и немецкие. Только если в огромном городе грубый, неотёсанный невежда исчезает в толпе, то в небольшом губернском городе совсем другое дело. Там все на виду… знают друг друга».

Воеводою в Пензе, а позже предводителем пензенского дворянства служил Ефим Петрович Чемесов. По мнению мемуариста И.М. Долгорукого, «Ефим был плохой судья, плохой воевода, но добрый мужик, не знал ни одного слова иностранного, а влюблён в Вольтера». Е.П. Чемесов – автор «Записок для памяти», в которых отразилась эпоха XVIII века.

Младший брат воеводы – Евграф Чемесов (1737-1765), по предположению краеведов родившийся в пензенском крае, – выдающийся российский художник-гравёр, академик живописи, за свои короткие 28 лет жизни создавший 14 портретных гравюр – Петра I, Елизаветы Петровны, актёра Ф. Волкова, отмеченных тонкостью и изяществом. Наиболее известен автопортрет молодого рисовальщика. «Художник первый он из Россов благородных» — отметил в своих стихах Г.Р. Державин.

В 1791 году пензенским вице-губернатором был определён двадцатисемилетний Иван Михайлович Долгорукий, который поселился в доме бывшего воеводы Всеволожского (ныне ул. Кирова, 17). Своё пребывание в нашем городе И.М. Долгорукий описал в воспоминаниях «Повесть о рождении моём, происхождении и всей жизни…», «Капище сердца моего…».

По собственным словам, это стало важным событием в его жизни, когда с восхищением молодого человека он на все смотрел «с желанием обрисовать свет и сделать лучшим». По должности вице-губернатора князь И. Долгорукий исполнял обязанности и председателя Казенной палаты, ведая финансовыми делами губернии, вникал во все подробности сборов, рекрутских раскладов, оброчных статей и пр.

Сам И.М. Долгорукий в мемуарах отметит пензенский период: «Тогда ещё я любил службу страстно! В восхищении юного человека, который на всё смотрит с желанием обрисовать свет и сделать лучшим, я писал не приказным словом, а вдохновенным самою природою: то есть, как я думал и чувствовал».
1793 году Долгорукий принимал приятного гостя – известного естествоиспытателя и путешественника, члена Петербургской Академии наук Петра Симона Палласа. Занимавшийся описанием Российской империи в царствование Екатерины Великой Паллас упомянул Пензу в своём труде «Путешествие по разным провинциям Российской империи»: «Сей город, хотя умеренно выстроен, однако по своему положению на высоком месте и по множеству церквей имеет вид изрядный. Купеческие лавки здесь так наполнены товарами, что я от Москвы ни в коем городе не видал».

И в жизни, и в стихах, и на службе И.М. Долгорукий отличался прямым образом мыслей и открытым нравом, был правдив и доступен. При непосредственном участии Долгорукого и местных дворян в доме вице-губернатора состоялись первые любительские представления, ставились комедии самого Долгорукого.

24 ноября 1793 года на усадьбе Д. Полочанинова, отданной под театр, была сыграна комедия по пьесе Екатерины II «Обманщик» – этот день стали считать днём основания пензенского театра. Часть современной улицы Кирова – от магазина «Дон» до военного госпиталя – в то славное время называлась улица Театральная. Вице-губернатор выступил не только в качестве основателя театра, но был и режиссёром-постановщиком, и драматургом, талантливо исполнял на сцене комедийные роли.

На его таланте, энергии, страстном сердце держался театр. Об этом времени Долгорукий напишет в мемуарах: «Положа сим праздником начало нашим театральным позорищам, мы все, как голодные за корм, принялись за комедии. Мы имели терпение все их выучивать и каждую неделю разыгрывать, всякие восемь дён у нас были представления, иные из них так смехотворны, что мы сами расхохотавшись, не доконча речь, сходили с театра». «Время весёлое и незабвенное в жизни моей пензенской!» — восклицал самый романтичный из всех российских чиновников.

В этом доме в 1795 году И.М. Долгорукий сочинил стихотворение «Камин в Пензе», которое сделало и поэта и Пензу известными в Париже.

О рождении сего стихотворения рассказывал биограф М. Дмитриев: «Это было в октябре. День был сырой и мрачный. В кабинете их было только двое: жена его сидела за пяльцами. Он ходил взад и вперёд по комнате и подкладывал дрова в камин. Всё влекло его к задумчивости, а мысли и чувства развивались, складывались в стихи сами собою, и тут же ложились на бумагу…».

Камин, товарищ мой любезный!

Куда как я тебя люблю!

С тобою в сей юдоли слезной

Заботы все свои делю…

Созданные в Пензе стихи «Камин», «К швейцару», «К судьбе» вошли в сборник «Бытие сердца моего».
В Пензе слагались стихи, пылали камин и страсти.

К восхитительным минутам своего бытия князь относит знакомство с пензенскими дамами, затронувшими его ум и сердце.Долгорукий называл себя «историком собственного сердца».

В Пензе написано и стихотворение «Людмила» (1794), адресованное Елизавете Улыбышевой. Любовная история князя к пензенской провинциалке осталась в летописях Пензы надолго. Самый романтичный из русских вице-губернаторов, поэт, драматург, мемуарист князь Иван Михайлович Долгорукий, в Пензе такую «проказу сгородил», что о ней вспоминали много лет.

В своих мемуарах Долгорукий признавался: «Я был чист, румян, но дурён лицом и обезображен от природы челюстью нижней непомерно широкой и толстой губой, по которой, когда я её распускал, называли меня часто разиней…». Но «Хоть непригож, да затейлив и пылок…, горяч и страстен», обходительный, галантный князь, у которого, по замечанию биографа «с языка лилось как у попугая», умел нравиться дамам.

«Любви обязан всем… Без любви никогда бы не написал лучших моих сочинений», — признавался И.М. Долгорукий. Хотя князь был женат, имел детей и любил свое семейство, но в тот век чувствительности и романтических приключений считал необходимым влюбляться в чужих жен. В Пензе поэт имел неосторожность воспылать платонической любовью к жене пензенского прокурора Елизавете Александровне Улыбышевой, урожденной Машковой.
Лизаньке Улыбышевой адресовано написанное в 1794 г. в Пензе стихотворение «Послание к Людмиле».

«Женитьбы по любви вкушая плод семь лет,
С женою на печи забыл я целый свет;
Как дома рай сыскать, я твердо научился.
Подмигивать отвык, от женщин удалился.
Казалось, перестал от них с ума сходить.
Но, знать мне на роду написано так жить,
Чтоб личиком везде пригожим вспламеняться…»

Мемуарист Ф.Ф. Вигель, сын пензенского губернатора, прекрасно знавший историю пензенских помещичьих родов, в своих «Записках» напишет о предмете страсти князя: «… Она была коротенькая, полненькая, смугленькая, картавая бабочка, исполненная живости и приятного ума. Сильные страсти обуревали жизнь ее. Девочкой выдали ее за глупого и пьяного Улыбышева, который, следуя древнему русскому обычаю, только между нетрезвыми сохранившемуся, иногда ее бивал». Часто Елизавета Александровна терпела от мужа недостойные ругательства, иногда он запирал её на ночь в конуру рядом с борзыми собаками.

Пылкий Долгорукий в своих воспоминаниях о Пензе нарисует обворожительный портрет Улыбышевой: «Она была непригожа, но заманчива, молода, ухватки самые соблазнительные, приятный разговор, хорошие поверхностные познания, ум достаточный для общежития, умела говорить и писать по-французски, начиталась романов, стихотворений и мастерица была обольщать людей неопытных».

По собственному признанию, князь «загорелся, как пушечное ядро от рикошета», и был счастлив от одного взгляда, вздоха, записочки. Пламенны были выражения в «пылких грамотках». По своему слогу они были редким явлением в обществе XVIII века, а сегодня представляют собой памятник эпистолярного жанра, воскресающий искренние чувства, страсти, эмоции и тональность эпохи.

Переписка князя И.М. Долгорукого и Е.А. Улыбышевой, сохранившаяся в судебном деле и распространившаяся в копиях стала достоянием обывателей города. Современники читали с любопытством и удовольствием, ханжески осуждая и добавляя, что женщин учить грамоте не следует – до добра не доведёт. В конце XIX века письма были напечатаны в журнале «Русская старина».

Из письма И.М. Долгорукого Е Улыбышевой. 12 апреля 1794 года:

«… Любить тебя страстно, уважать с подобострастием, слепо повиноваться во всём, почитать с трепетом и в виде бога моего, тебе всечасно служить и поклоняться – вот качество моей к тебе страсти, вот одна и сладкая чувств моих пища! … Ты страшишься, мой друг, моей перемены, оттого, что комедию будем играть. Нет, не страшись; отдай мне больше справедливости: не токмо на театре, ниже в собраниях целого света, не токмо Мнила, но ниже какая женщина не в силах будет отвлечь моё сердце от тебя и скинуть с меня те легкие и дорогие цепи, какие ты одна в моём нынешнем положении могла и умела на меня накинуть. Тебе дано было судьбою все сердце моё себе присвоить, отняв его даже у тех, кои на оное от начала мира имели право по всем законам. Так не страшись ничьих прелестей: Никакие красоты Лизыньки моей в глазах моих не превзойдут. Надобно мне вам сказать теперь довольно смешную сплетню городскую. У нас есть золотарь, которому я заказал для себя к празднику три кольца, и из них два в светлый праздник были на мне, а третье я подарил жене. Что же? Один человек из мужчин, приятель мне ещё, вдруг говорит, что я одно кольцо заказал для вас и к вам будто отправил. Какова вам покажется эта шуточка? Я ужасть как тому смеялся! Посылаю вам письмо, которое я на сей почте от Вельяшева получил.

Напишите ко мне, Бога ради, как мне теперь вам писать, когда вы будете в Ивановку, через кого и каким образом: ибо я без писем твоих, ангел мой, жить не могу. Чего бы я не делал, чтобы тебя видеть и расцеловать? Ах, друг мой, нельзя любить больше, как я тебя люблю! В естестве нет сильнее моей страсти. Прости, моя душа, будь здорова и, сколько можно, покойна. Не забывай меня, люби много и столько, сколько я тебя люблю. Пиши чаще, пиши, что ты меня любишь, что ты меня обнимаешь. Матушка, жизнь моя, бог мой; как воображу, что я в твоих объятиях, то я вне себя. Друг мой, бог! Чем мне ещё назвать? Голубушка, душа моя! Обнимаю тебя сто раз заочно; ноги твои целую, глаза, руки. Словом, я не помню сам себя; вижу тебя каждый день во сне; словом, нет той минуты, в которую бы я не видал тебя. Ещё тебя целую, сто, сто, сто и миллион раз. Прощай, мой ангел, прощай все мое, бог мой и все, что милого в тебе. Прощай».
Из письма Елизаветы Улыбышевой князю Долгорукому 14 апреля 1794 года: «…Я теряюсь в моих мыслях. Извините, что я не могла удержать стремления, дабы вам ничего не сказать, но волнение выше моих сил. Ах, что я? Вне себя, не знаю, чем кончить мои смущенные мысли! Я, верно, презренна, верно, забыта! Простите, ах, простите несчастной, что она ещё так дерзка, что вас обеспокаивает своим письмом. Припишите к моему отчаянию, к отчаянию беспредельному. Но почто я заблуждалась? Мне ль, несчастному творению, чувствовать, какую отраду, не только счастие, быть с вами… Ох, в каком стеснении находится грудь моя; в каком волнении, душа моя! Я не знаю: что я, и чем все сие кончится? На что мне после оного жизнь, на что? А вы ещё советуете продолжать уведомления о здоровье. Нет, не ожидайте, не мучьте меня оными требованиями. Забудьте, что существует несчастная и преданная вам.
Ах! Забудьте. Я все силы употреблю сложить бремя отягощающей жизни моей. Да, может, смерть, спокойствие всем злополучным, и меня приведёт к тихому пристанищу. Я уеду через пять дней домой, уеду, погребу себя там и в мае не буду вас здесь видеть. Обстоятельства претят. Да хотя я на предрассудки очень мало гляжу, но зачем мне быть, зачем? Должно стараться преодолевать себя. Вот что мне осталось делать. Но могу ль сие сделать, в моей ли то воле? Ах, на что, на что вы дали повод открыть мои чувства? Или на то, чтобы гордиться и смеяться оным! Смейся, жесткий, утешайся, неблагодарный! Но со всем тем знай, что я тебя люблю. Если тебе надобно, я всему свету сказать оное готова. Угодно ль вам оное, я готова. Ах, князь, что делаете вы? Какое вы сердце прознаете? сердце столь много любящее вас… …Ах! а если любишь, какое счастие для твоей Лизы. Я плачу, я рыдаю. И так я тебя не увижу. Ах, что я? Я буду употреблять все силы ещё дней восемь быть здесь. Но на что оное? Право, сама не знаю. Но могу ль, смею ль ещё тебя обнять мысленно и прижать к своему сердцу… О! Моё сердце трепещет от единой мысли тебя видеть. Думая тебя увидеть, всю ночь нынче не спала. Вот он будет; малейший шум приводит меня в радость – это он, вот это он! Но что последовало? И так я не увижу бога моего, не увижу души моей, не поцелую я его; глаза мои не встретятся с его глазами ещё месяцев семь! А разлука, разлука какие следствия выведет? И последнюю жалость искоренит из сердца! Прости, мой князь, прости; могу ли я ещё называть тебя моим другом, моим искренним другом… Прощай, мой князь.

Ах, что я? я вне себя, не знаю, что писать! Вот жребий твоей бедной Лизы – плакать и мучиться! Но хотя в последний раз дай мне свободу сказать, что ты будешь иметь прекрасней, достойней, любезней, нежели Лизынька; но кто бы мог так тебя любить, как она, мог бы столько боготворить, верно нет.
Моя любовь безмерна и страданиям нет конца! Ох, друг мой, за что ты меня так мучишь? Жизнь моя! Кинувшись на шею тебе, прижимая тебя к груди моей, прошу я: одно слово, одно, что ты меня любишь, сделает меня счастливой. Скажи его, друг мой, скажи! Утешь свою подданную, воскреси рабу свою, дай жизнь возлюбленной, скажи: я тебя люблю. Или научи, как вырвать пламя из недра сердца моего.
Друг мой, погляди на меня: не стыдно ль тебе, что ты так меня растиранил? Что вам препятствовало прибавить, хотя в том же письме, по-французски, что… О, моя душа; но все тебя целую, все обнимаю, миллион раз вас целую. Если бы я могла надеяться, что ты в мае ко мне будешь; но нет; ох нет, не будешь. Или бы в субботу на будущей неделе; я б бросила все и здесь осталась. Но все тебе нельзя. Твоя привязанность, когда и казалась деятельною, то все с рассудком, а в моей все потеряно. Тебя любить, обожать – вот одно рассуждение, вот одна мысль, — прощай, неблагодарный! Друг мой, обоими меня. Ах, как мне горько! Поцелуй меня».

Страстные искренние письма были перехвачены и оказались в руках мужа. Скоро интрига сделалась известной всему городу и пронеслась повсюду с шумом. Ф.Ф. Вигель в мемуарах рассказывал: «Ревнивый муж, вооружась многовесной дубиной, дождался соперника своего у подъезда при выходе из присутствия, и с таким бешенством напал на него, что едва за бесчестие свое не заставил заплатить его жизнью, если бы не подоспела помощь». Завязалось громкое судебное дело. Князь Долгорукий был переведен на новое место службы, но Пенза навсегда осталась в его памяти и стихах.

О пензенских провинциалах И.М. Долгорукий оставит снисходительно-уважительное мнение: «Пора отстать от предубеждения, будто в провинциях нет людей, потому что никто в них шаркать не умеет, и за все про все ссылаются на Вольтеров. Мы любим глядеть на все наши города с одной смешной их стороны. Право, в Москве и на самой Неве есть чему похохотать, с тою лишь разницей, что особенности губернских городов только смешны, а столичных иногда зловредны».

Добавим, что на стихи И.М.Долгорукого «Без тебя, моя Глафира» написан романс пензенским композитором Галиной Стояновская. Услышать его можно на литературно-музыкальных вечерах в Литературном музее.

Стихи И.М. Долгорукова, написанные в 18 веке, читаются легко, звучат современно и лукаво. Он увековечил в литературе словечко «авось». Предлагаем одно из лучших стихотворений И.М. Долгорукого «АВОСЬ».

Хочу стихи писать от скуки,

От скуки, точно для себя, –
Беру перо теперь я в руки,
О ближний мой! не для тебя.
Да что писать? Ей-ей, не знаю!
Предметов много я встречаю,
Но было писано про всё;
За мысль чужую ухватиться,
По мне, так это не годится:
Нет! – лучше выдумать своё.

Любовь! тебя во всех возможных
Наречиях стихотворят;
Богов и истинных, и ложных
Давно уж рифмами дарят;
Давно псалтирь в них наряжали,
Царям как пар их поддавали;
Что знатный пан, то акростих!
Безделки, реченьки, камины,
Измену Лизы, верность Нины
И Фёклу кто-то впрятал в стих.

С чего ж начать свою мне оду,

Покамест жар мой не простыл,
Чтобы попасться ею в моду,
Чтоб все кричали: как он мил!
С чего? – Или кто мил безмерно,
На вкусы всех тот трафил верно?
Нет, также, чаю, на авось.
Авось! – что лучше сей обновки?
Твои я стану петь уловки;
Как, браво, кстати ты пришлось!

О слово милое, простое!
Тебя в стихах я восхвалю!
Словцо ты русское прямое,
Тебя всем сердцем я люблю!
Без важных вычур, но прекрасно!
Ты кратко всякому и ясно
Свой вес почувствовать даёшь.
Куда с копытом конь помчится,
Туда же рак ползком тащится;
Обоих в путь один ведёшь.

Исчислить всех чудес не можно,
Какие строишь ты, авось!
Скажу – и это, чай, не ложно –
Что без тебя весь ум хоть брось.
Трудись, потей, слагая темы,
Исчерпай естества системы, –
И всё ты с места никуда;
А тот, кто за авось возьмётся,
Ни думав, ни гадав, плетётся,
И промах редко даст когда.

Со мной не хочешь ли поспорить,
Высокомудрый философ?
Напрасно станешь ум задорить;
На правду-матку мало слов.
Пожалуй, разводи бобами,
Слыхал я их семи веками,
Красны они лишь на письме;
А как на деле пешку сдвинуть,
К царю свою ладью придвинуть,
Так тут у всех авось в уме.

На свете мыкался я много,
Ходил, езжал и так и сяк;
Пойдёшь авось – везде отлого,
Пойдёшь с умом – всё буерак.
Удача, матушка ты наша!
Земля такая ныне каша,
Что без тебя всё наплевать.
Наперекор рассудку смело
Ломай, коверкай всяко дело;
Коль тут авось, всё тишь да гладь.

Не ныне, ах! во всяко время
Удача – бог была земной!
Прочтите древних книг беремя,
Давно сей сякнет ключ дрянной.
Взгляните вы на римлян, греков,
На белых, чёрных человеков, –
Откуда что у них взялось?
Что был бы Ромул, витязь бравый,
Сей римлян царь превеличавый,
Что был бы, если б не авось?

Коснусь ли здесь я для примера
Вина не пьющих музульман?
Взгляните там на изувера,
Алтарь низвергша христиан.
Что Магомет богохулитель,
Востока вредный обольститель?
Что Александр, весь свет пленя?
Что б были знатные герои,
Богатырей водящи строи?
Что без авось? Точь-в-точь, что я!

Колико нежных сибаритов,
Блестящих златом и сребром,
Дающих дань толпе пиитов,
Чтоб зла их тонкость звать добром?
Когда бедняк пот крови точит,
Слезами каждый грош промочит,
По лестнице тот благ летит:
«Авось взойду!» – себе вещает,
И, где не сеял, пожинает,
Что восхотел, то и творит.

А сколько тех сирен прекрасных,
Что знать бы век не довелось,
Когда бы в помыслах их страстных
Не поселилося авось?
Но в рост пустив свои приятства,
Снискали славу, честь, богатства,
Пошевеляся как-то в час.
Когда иная шить устанет,
Ценой камзола хлеб достанет
И съест, не осушая глаз.

Авось всему и всем подпора,
С ним любо и за карты сесть;
Не глядя в них, кричи знай скоро:
«Бостон!» – открыл – он тут и есть.
В беседе миленькой девчонке,
Влюбился ль кто в её глазёнки,
Скажи «люблю», скажи, не бойсь;
И верь, что нежно то словечко
Пройдёт насквозь её сердечко.
В любви премудрость вся – авось.

Вещайте, мудрецы! вещайте,
Деля на классы школьный бред!
Птенцам его преподавайте;
А тот смеётся вам, кто сед.
Вы то, а свет твердит иное,
Хотя и мнится, что пустое,
Да вить его не стать учить;
Не к нам обычай применится,
А нам с ним надо согласиться:
С волками надо волчьи выть.

В глазах у матушки играя,
Ребёнок иногда сшалит,
По мере лет обман слагая,
Авось она не разглядит;
Растёт – тогда шалит важнее,
Всё с тою целью, хоть скромнее,
Что с рук авось-либо сойдёт;
Мужает с тою же повадкой,
Питаяся надеждой сладкой,
Что он-то всех и проведёт.

Сожитель жёнку уверяет,
Что он чужих не терпит жён;
Супруга мужа лобызает,
Твердя, что боле всех мил он;
Скупой свою шкатулу прячет;
Бродяга весь свой век маячит;
Приказный крадет что есть сил;
А всякий сам в себе смекает:
Авось никто-де не узнает,
Что я проказу сгородил.

Старик, одной ногою в гробе,
Мечтает год прожить еще;
Он, чая жизни новой в небе,
Здесь любит суеты вотще;
По склонности своей природной,
В часок, от немощи свободный,
Карабкается мыслью вверх:
Авось, дескать, я знатен буду,
И денег наживу я груду!
Меня чем лучше сей изверг?

За что зовём того злодеем,
Кто мастер счастье добывать,
Кто случаем, как дети змеем
По ветру, смыслит управлять?
Чужое благо нас тревожит;
Но разве всяк из нас не может
Одною с ним стезёй идти?
Его авось вить удаётся;
Поди за ним, коль не споткнётся
Твоя нога на сем пути.

Авось велико, право, дело!
Он всех затеев наших руль;
Лови успех, чтоб всё кипело,
Коль в мире быть не хочешь нуль;
У всех такие ныне мысли.
По мне, меня чем хочешь числи,
Лишь был бы я здоров и сыт;
Затем ни в шахи не желаю,
И предков слов не забываю:
Закон мой – правда, бог – мой щит!

Дормез. Санузел в дормезе
И так тебе хвалу воздавши,
Словцо языка моего!
Твои доброты описавши,
Прошу вниманья твоего!
В отечестве моём преславном,
Ни с чьим в подсолнечной не равном,
Останься друг мне навсегда!
А если я подчас рехнуся,
К тебе под крылья подобьюся,
Не посрами меня тогда!

И точно так, коль друг по моде,
Чтоб дружбу сильно мне явить,
От важных дел своих в свободе
Задумает мне яму рыть;
Но, средств на то честных не зная,
А на тебя лишь уповая,
Коль станет гнуть меня в дугу,
Ты с ним, пожалуй, не якшайся;
В овраг спихнуть его старайся,
Вступясь за верного слугу!

О, час досуга вожделенна!
Прошёл, и в вечность канул ты;
С ним вместе духа восхищенна
Исчезли пылкие мечты!
Но плод сей не забвен пребудет,
В бюро моём храниться будет,
Доколе жить мне довелось!
Созрей ты там возле Камина!
Его устроена судьбина;
Но ты сравнишься ль с ним?.. Авось!

 



Памятники Пензенской области

В здании первого корпуса присутствнных мест с 1780-х гг. до 1917 г. размещался ряд учреждений местного управления, в том числе казенная палата, с которой по службе были связаны: Долгорукий Иван Михайлович (1764-1823) - поэт, драматург, актер-любитель, организатор первого пензенского театра. В 1791-1797 гг. - вице-губернатор. И. М. Долгорукий внес большой вклад в создание первого пензенского театра. По его инициативе  в 1792 году был организован кружок любителей те...